Still coming back for more
[5 ноября 527] [Столица. Красный дом]
УЧАСТНИКИ: Кайрен Никсорас, Рут Хайгроув
ОПИСАНИЕ СЮЖЕТА: Страшно надоело, что за три недели способностей Рут больше не проявляла, пришлось идти на крайние меры
- Подпись автора
Верноподданные хоть и молились за упокой боги душу Мученика, и шепотом вдыхали за его судьбину. Но на то они и верноподданные чтобы между делом и о своей судьбе тоже не забывать. Эдвард пока богам душу отдавал успел рукой своей дрожащей от боли скрюченной такие приказы подписать, что народ волнение своё выражал - хоть и шепотом.
Команда победитель МАТЕРИЯ, поздравляем всех участников команды!
В мире этом не спокойно было всегда. То в деревне коз да овец воровать начнут (а порой и дите какое пропадет) - потом находят кости. То семью в столице перережут да так что видно не человеческих это рук дело. То девицы исчезают - вот была красотой своей, радовала, а тут пропала и ищи свищи. Но всегда справлялись - и виновные несли свою кару. За пределами столицы удар держали воины гильдии в столице Вороны да маги. Но что-то больно много странностей происходить стало. Вот уж как с пол года. По нарастающей. Баронам жалобы от людей их приходят - то зверей невиданных до сели замечать стали. То оборотни совсем ошалели - страха не ведают. И необычное оно все, неведомое.... такого отродясь не бывало...
Сэр Айвен был верным вассалом. Как отец его, как и дед. Земля на Севере острова досталась его роду за верную службу. "Верная служба" на Севере значило только одно - безжалостность к порченой крови. Знал ли дед, знал ли отец, что когда-нибудь расплата придет? Тихо подкрадется с детским плачем долгожданного ребенка.
Кровавая бухта - одно из кладбищ морских и воздушных судов. Говорят, именно здесь держит в своих темницах Ошьен тех кто осмелился кинуть ему вызов или как-то нагрешил против морского бога. Бухта- находится как раз на границе между Красными и Тихими морями. Капитаны стараются обходить место стороной.
Materia Prima |
Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.
Вы здесь » Materia Prima » БЕЗВРЕМЕНЬЕ » Завершенные » [05.11.527] Still coming back for more
Still coming back for more
[5 ноября 527] [Столица. Красный дом]
УЧАСТНИКИ: Кайрен Никсорас, Рут Хайгроув
ОПИСАНИЕ СЮЖЕТА: Страшно надоело, что за три недели способностей Рут больше не проявляла, пришлось идти на крайние меры
[indent]Хорошая девчонка оказалась. Эфир из неё получился вкусный. Густой, словно утренний туман в осеннем лесу, и с лёгкой терпкостью, как у недозрелого яблока. Значит, поживёт ещё. Если, конечно, способности начнёт проявлять чаще. Вот только в этом-то и была вся сложность. В таких, как она, сила дремлет, как зверь в клетке, не желая просыпаться без серьёзного толчка. А толкать её снова… Кайрен невольно морщился, когда вспоминал, как пришлось доводить её до того состояния.
[indent]Он не трогал её около недели. Может, чуть больше. Времени он не считал — ему было всё равно, что там у неё в голове, да и сам он не хотел лишний раз туда заходить. Однако "украдкой" еду приносил. Поначалу просто оставлял у двери, торопливо стучал по грубому дереву и уходил, чтобы не встречаться с её взглядом. А потом... Потом что-то изменилось.
[indent]Может, это было желание избавиться от липкого ощущения вины, которое он не признавал даже перед самим собой. Может, приказ сверху — "понравиться, задобрить, приучить". А может, он просто устал от пустоты в её глазах, которая, казалось, смотрела на него даже сквозь закрытую дверь. Но теперь он заходил внутрь. Осторожно, бесшумно, словно боялся разбудить спящего зверя.
[indent]Воровато оглядываясь, он доставал из-за пазухи что-нибудь вроде свежих лепёшек или фруктов. В большинстве своём — яблоки, инжир или что-то ещё, что легко найти в столице. Но иногда он приносил то, что самому было жалко отдавать. Пару раз притащил виноград — спелый, с холодной матовой кожицей, который источал аромат лета. Один раз — даже персик. Откуда он его достал, не знал никто, да и сам Кай не помнил.
[indent]Иногда лепёшки бывали медовые, сладкие, ещё тёплые, если он успевал зайти за ними по дороге в Красный дом. Это превратилось в их маленький ритуал. Он не ждал благодарности и не стремился к ней. Просто тихо входил, оставлял "подношение" и уходил. Иногда она ещё спала, свернувшись комком на своей “кровати”, поджав ноги, словно пыталась спрятаться от всего мира. Тогда он оставлял еду рядом с её подушкой и молча выходил.
[indent]Подушку он ей тоже раздобыл. И матрас — дешевый, соломенный, который ещё пару дней назад валялся где-то на складе Красного дома. Лучше не знать, что на нём делали до этого, но хотя бы посторонней живности там не было. А потом ещё и одеяло. Тонкое, грубое на ощупь, но тёплое. Он нашёл его случайно, среди списанных вещей, и, почему-то недолго думая, забрал.
[indent]Ритуал. Всё превратилось в этот молчаливый, повторяющийся ритуал. Он не знал, замечала ли она его, слышала ли, как скрипят петли, когда он открывает дверь, или чувствовала, как пахнет тёплая лепёшка, оставленная рядом. Иногда ему казалось, что она делала вид, будто спит, чтобы не смотреть на него. Это его устраивало. Так было проще.
[indent]Но каждый раз, выходя из камеры, он чувствовал странную тяжесть на плечах. Словно оставлял там не только еду, но и часть себя. И чем дольше это длилось, тем сильнее эта тяжесть становилась.
[indent]Охранники смотрели косо. Молча переглядывались, а за спиной, может, и пальцем у виска крутили. "Совсем Ворон поехал," — наверняка шептались в караулке. Да только смелости не хватало никому сказать это ему в лицо. Да и правильно — своя шкура ценнее. По тавернам могли, конечно, шутить за кружкой пива, да шёпотом: "Чай, влюбился?" Но Кайрен только усмехался, одаривал насмешливым взглядом, который без слов объяснял, кто здесь настоящий дурак, и молча пил. Пусть болтают. На большее их всё равно не хватит.
[indent]Неделя прошла в этих "ухаживаниях." Кто бы мог подумать, что он способен на такое. Даже одежду где-то нашёл. Не идеальную, конечно, но хотя бы подходящую. В груди всё ещё болталась, как на вешалке, но такую, как она, попробуй одень нормально. Где взять что-то по размеру для этой несуразной полукровки?
[indent]А потом он пришёл за ней по-настоящему. Не просто оставить что-то или взять кровь. И не в душ отвести, как бывало раньше. Сейчас всё было иначе.
[indent]— Пошли, — коротко бросил он, не утруждая себя объяснениями.
[indent]Не стал ждать, пока она встанет. Просто развернулся и вышел, даже не оглядываясь. Ему не нужно было проверять, идёт ли она следом. Он знал, что идёт. Слышал торопливые, сбивчивые шаги, её тяжёлое дыхание, которое выдавало, как непривычны для неё эти движения. Что она могла в своей камере? Два шага вперёд, три влево и обратно. Даже если бы захотела, разгуляться там было негде.
[indent]Её страх был ощутим почти физически. Кай мог бы не слышать этих шагов, мог бы даже не оборачиваться. Он чувствовал её страх, клубящийся под кожей. Настолько явный, что, казалось, он проникал в воздух вокруг неё, оставляя за ней тонкий, едкий след. Как запах железа на языке, только острее. И чем дальше они шли, тем сильнее этот запах становился.
[indent]Она знала, куда они идут. Даже если не помнила точно, где это место, её тело знало. Металлический запах крови, пота, испражнений говорил громче любых воспоминаний. Он въедался в нос, цеплялся за горло, прочно застревал где-то в глубине разума. Эту дорогу она не могла забыть, даже если бы захотела. А Кайрен, не оборачиваясь, молчал, позволяя ей самой додумывать всё, что угодно.
[indent]Шаги её становились всё более неуверенными. То ли от усталости, то ли от того, что с каждым метром ей становилось всё труднее двигаться. Он знал, что она боится спросить. Боится нарушить тишину, которая, казалось, весила тонну, давила на плечи, сдавливала грудь. А он и не собирался говорить ничего лишнего. Пусть сама придумает себе всё, что может придумать человек на грани. Пусть её фантазии дорисуют самое ужасное. Потому что, как всегда, то, что она вообразит, будет страшнее реальности.
[indent]Он замедлил шаг, но не обернулся, давая ей ровно столько времени, сколько нужно, чтобы понять, что всё бесполезно. Бежать? Куда? Он бы поймал её ещё до того, как она сделала первый шаг. Умолять? Бессмысленно. Эти вещи читались в его спине, в каждом движении, в молчаливой, холодной уверенности, с которой он шёл.
[indent]Они приближались. Запах становился гуще. Страх, клубящийся вокруг неё, казалось, достиг своего пика. И всё это время он продолжал молчать, позволяя её собственному ужасу довести её до нужного состояния.
[indent]Он не собирался ее пытать, но наблюдать за ее замешательством и агонией было даже забавно. Ему всего-то и нужно было, чтобы она проявила свои таланты вновь. Не на себе же заставлять её способности проявлять. Ещё чего. Свою тушку он любил и совершенно не горел желанием испытать всю "прелесть" ломающихся костей. Лучше уж на тех, кого не жалко, кто и так обречён. Хотя даже здесь были свои сложности. Охранников использовать — плохая идея. Один раз уже попробовал, получил по шее от начальства. Да и эти ребята оказались слишком старательными. Старательными настолько, что чуть не угробили девчонку. Больше такого себе не позволял. Слишком хлопотно.
[indent]Кай до сих пор хорошо помнил, как её тело ощущалось в руках. Лёгкое, как перышко. Тёплое, словно куску живого света дали плоть. И это проклятое дыхание, щекочущее кожу, заставляющее отвлекаться на глупости. Не будящее желание — с этим всё ясно, у него и так полно вариантов. Но что-то другое, вызывающее странную смесь ощущений, в которых он не хотел разбираться. Лучше просто не повторять. Ощущения такие же обманчивые, как её взгляд, — не стоило в это погружаться.
[indent]А толку от неё всё равно тогда не было. В тот день, когда он потратил битый час, только зря воздух сотрясая, ей ничего так и не удалось. Стояла перед заключённым — отбросом, чьё существование вызывало лишь презрение, — и что? Слушала. Плакать чуть не начала. Сопли наматывала на кулак и сквозь них бубнила своё "я не могу". Он смотрел на неё и думал, как можно быть настолько жалкой? Человеческая половина слишком сильно перевешивает.
[indent]И это её "не могу" въелось в его голову. Даже спустя недели, дома, в тишине, обнимая любовницу, он слышал эти слова. Словно призрак её голоса скользил где-то в тёмных углах. "Не могу." "Не получается." Оно поселилось в нём, и избавиться от него он не мог. С каждым разом терпения оставалось всё меньше, а раздражение росло. Это "не могу" становилось камнем в обуви, который невозможно вытряхнуть, как бы ни старался.
[indent]Он пытался напоминать себе, что она не первая такая. Её сила могла быть подавлена страхом, неопытностью, слабостью. Это бывало. Но вот только раньше это его не раздражало. А теперь…
[indent]Теперь каждый её взгляд, каждое оправдание, каждое беспомощное движение поднимало в нём волну раздражения, горячую и тягучую, как смола. Он не знал, почему так, и знать не хотел. Знал только, что если она не начнёт делать то, для чего её привели сюда, то всё это будет зря. И зря — это то, чего он терпеть не мог.
[indent]Сегодня всё опять пойдёт по привычному сценарию. Открытая дверь, Никсорас, застывший в дверном проёме с видом человека, которому давно всё надоело, и девчонка, что послушно поднимается с места и семенит за ним, стараясь угнаться за его размашистыми шагами. Уже две недели одно и то же. Даже говорить ничего не надо. Она давно поняла: молчание — её единственный ответ, а ожидание — её единственная жизнь. Ну хоть дышать перестала, как загнанная лошадь, пока идёт за ним, и то прогресс. Раньше это его раздражало до зубовного скрежета. Теперь раздражало всё.
[indent]Её взгляд, слишком большие и какие-то слишком чистые глаза для таких мест. Эти торчащие косточки, что бросались в глаза, стоило лишь взглянуть. Голос, пронзительно жалкий, но звучащий в голове даже тогда, когда он был дома, — и это неизбежное "спасибо" и "до свидания". В гробу он такие "свидания" видел. И сам себя не понимал — что его в ней так бесило? Наверное, просто то, что она всё ещё была. Жила, двигалась, пыталась говорить. А должна была сделать своё дело или исчезнуть.
[indent]Дверь в пыточную открылась со скрипом, словно сама комната предчувствовала, что сейчас снова станет сценой для очередной жалкой попытки. Мужик был на месте. Привязанный к стулу, грязный, едва живой, но всё ещё смотрящий с ненавистью, в которой смешались страх и злоба. Почти целый. Ну, если не считать пары пальцев, разбитого лица и заплывшего глаза.
[indent]— Заходи, — Кайрен чуть отступил в сторону, пропуская её вперёд. Взгляд холодный, руки скрещены на груди. Он замер в ожидании, словно то, что происходило дальше, уже не имело значения. — Позволь представить. Эзериан. Убийца и насильник. Не напомнишь, в каком порядке производились действия?
[indent]Он посмотрел на мужчину, прищурившись, будто и правда ожидал ответа.
[indent]— Впрочем, не важно, — добавил спустя мгновение, с легким вздохом. — Ты же не против, если к нам присоединится дама?
[indent]Мужчина поднял голову, изогнувшись, насколько позволяли ремни. Его взгляд медленно скользнул по Рут, и на его губах расползлась похабная, грязная улыбка. Глаза, несмотря на побитую рожу, засветились мерзким, животным блеском. Словно даже в этом состоянии он мог что-то себе позволить. Или думал, что мог.
[indent]Кайрен смотрел на него сверху вниз, внешне оставаясь спокойным. Лишь пальцы чуть сильнее сжались на предплечьях, когда он сложил руки на груди. Желание приложить его мордой об стол вспыхнуло так резко, что он даже слегка повернул голову, словно разглядывал стул, на котором сидел мерзавец. Стоило бы… Только вот это было не его дело. Это был её экзамен.
[indent]Но эта улыбка раздражала. Как и эти животные искорки в его глазах, что слишком громко кричали о низменных мыслях. Это не было ревностью. Ревновать тут было не к чему. Только если к тому, что она была его игрушкой. Да, именно так. Игрушкой, которую нельзя было сломать чужими руками. Только его.
[indent]Он бросил на Рут быстрый взгляд. Та стояла, как будто боялась даже вдохнуть. Ну конечно. Металлический запах крови и болезненная, тяжёлая атмосфера комнаты наверняка давили на неё, как и на любого. Но она не отводила глаз. Пока что.
[indent]— Ну, чего ждёшь? — тихо бросил он, поднимая бровь и кивая в сторону заключённого. — Работай.
[indent]Кайрен слегка усмехнулся, видя, как Рут застыла у двери, словно приросла к полу. Слишком уж предсказуемо. Он почти лениво толкнул дверь ладонью, закрывая её с негромким щелчком, который отозвался в тишине комнаты тяжелым эхом.
[indent]На самом деле он уже продумывал, с чего начать. Самые сочные подробности преступлений Эзериана Кай, как и в случаях с другими “подопытными”, оставил на потом. Это был его метод. Сначала надо было задеть её, пробить хоть какую-то щель в её обороне, а потом добить, чтобы она, забыв про всё, использовала свои способности. Правда до этого, этот метод не работал, но и перед насильником он ее не сажал. Может хоть личные воспоминания сыграют свою роль.
[indent]Эзериан тем временем наблюдал за ними, скалясь, как животное. Его улыбка больше напоминала оскал, а из рассечённой губы текла тонкая струйка крови, что он лениво слизнул языком.
[indent]— Трясётся, как осиновый лист, люблю таких. Но неужели Вороны стали рассчитывать на такие убожества? — он поднял взгляд на Кайрена.
[indent]Кай лениво скользнул по нему взглядом, полным безразличия.
[indent]— Ты помолчи пока, — отрезал он, голос сухой, как щебень. — Четыре женщины. Один ребёнок. Девочку он держал дольше всех, если ты понимаешь, о чём я. Неделю. А потом… — Он замолчал, делая паузу, которая повисла в воздухе, как петля над головой приговорённого. — Потом он сжёг её вместе с домом. И пошёл искать следующую жертву.
[indent]Эзериан захохотал.
[indent]— И ты думаешь, я жалею? А что с ней было делать, а? — он повернул голову к Рут, скаля зубы. — Ты бы видела её глаза… Как у тебя сейчас.
[indent]— Вперед. Сделай что-нибудь, — голос Кая прозвучал почти ласково, как у родителя, подталкивающего ребёнка к первому шагу. — Убей его. Или хотя бы заставь пожалеть.
[indent]Никсорас теперь наблюдал, лениво склонив голову набок, как кот, подглядывающий за мышью.
Рут самой себе не признавалась, что ждала, когда он придет. Не потому, что приносил что-то с собой, наполняя холодную, влажную, вонючую камеру запахом хлеба или меда, не потому что подачки эти молча оставлял, не удостаивая ее диалога, не до того Ворону. Но вместе с ним в каменный мешок входила жизнь. Ненадолго, на крохотную минуту, но жизнь, солнечный свет, запах ветра - никогда раньше не задумывалась, пахнет ли ветер чем-то. Сам по себе, а не тем, что тащит издали, подхватывая по пути и мелкий мусор. Ворон пах свободой, и от этого больно тянуло под ложечкой. Рут не понимала, почему он делает это, но не спрашивала, вовсе глаза не открывала, почему-то боясь, что это разрушит молчаливые визиты. Если она посмотрит, если заговорит, хоть как-то покажет свою... ну, не радость, не облегчение, но смутную надежду. Чутко спала очень, приходя в сознание задолго до того, как руки сдвинут засов из петель - еще на середине коридора сквозь дрему распознавала его шаги, но делала вид, что спит, размеренно дыша, в крохотный комочек под одеялом сжимаясь.
Она не знала, стоит ли благодарить. Не жалко ли прозвучит это, хотя на самом деле была благодарна неописуемо. За нормальную еду, а не те помои, которыми охрана потчевала, за подобие постели, а не сырых жестких нар, за чистую одежду. Не настолько чистую, как привыкла, какой была в прошлой жизни, где ее учили, что позорно не грязь отмывать, а жить в грязи, не отвалятся твои ручки благородные от швабры и тряпки, но намного более чистую, чем две недели подряд на себе носила, пока в лоскутья не порезали. Вместе с пятнами кровавыми. Торопливо застирывала тряпки, если вдруг смилостивился настолько, чтобы в душевую проводить - тряпки очень, очень долго сохли в камере, усиливая запах сырости. Но несколько дней в одном платье проведешь - и влажное натянешь с облегчением, вдыхая запах плохо выполосканного мыла.
И руку как будто с готовностью подставляла, когда он снова из внутреннего кармана ленивым движением иглу вынимал. Все еще не смотрела, как кровь в склянку течет, муторно это, но не вздрагивала, послушно сжимала кулачок, чтобы вена виднее стала. И как он только вообще ее нащупывал в полутьме... Рут понятия не имела, зачем ему это нужно, но к маленькой боли притерпелась, узнав, что бывает боль куда сильнее и страшнее, рвущая на части, унизительная, мерзкая. В прикосновениях Ворона ни намека на похоть не было, только деловитая собранность, всего минута на все про все, выкачивать из нее пару литров он не собирался, хотя в какой-то момент показалось, что раньше он куда меньше брал. Едва на четверть флакона, а теперь половину, а то и две трети, она не всматривалась. Просто боковым зрением улавливала, как темная жидкость в стекле колеблется при движении. А может, и правда показалось.
Она думала, что умирать от боли долго еще будет. Но в животе и лоне несколько дней тянуло, а потом подевалось куда-то. Боль осталась только в душе, в памяти, холодной дрожью в пальцах и ощущении грязи. Той, что ни мылом ни стереть, ни острым ножом не вырезать. Бесконечно в голове это прокручивала, порой на глаза слезы наворачивались, но Рут гнала их от себя. Слезами делу не поможешь, честь не вернешь. Зажило и ладно, и на том спасибо. Боялась только, что понесла от насильника, это был бы совсем конец, проще помереть, но через полторы недели пришла кровь, повергнув ее в еще большее смущение, жаркий стыд. Этого она никогда бы попросить не сумела, словами бы подавилась, пунцовая и напуганная. Изодрала подол одной длинной рубахи на тряпицы, между ног подкладывая и тихо радуясь лишь тому, что крови с нее немного текло обычно, потом воровато мылила эти тряпки, спиной закрывая.
Всегда спиной к нему, сжимаясь от ощущения взгляда. Уходить-то он и не думал, равнодушно наблюдая. То ли чтоб не сбежала, то ли чтоб не самоубилась, найдя какой-то способ. Но Рут не собиралась этого делать. Она очень жить хотела. Жить и выйти из камеры.
Хочешь богов повеселить - расскажи им о своих желаниях. И не удивляйся, как они извратить их могут. Вышла. Сама, своими ногами, плетясь вслед за Вороном и с каждым шагом все сильнее обмирая, потому что узнавала путь. Несколько поворотов коридора, за которыми боль и позор. Не такие, как в камере приключились, но тоже страшные. Когда руки в локтях стянуты, не шевельнуться. Когда тряпка грязная во рту, хотя она и так кричать не собиралась. Когда глумились и вертели как угодно, цепями и крюками стращая, от одного видно тошно делалось. Она бы рассказала все, что знала, только не знала ничего, и мучителей это то ли злило, то ли забавляло. Молчание злило наверняка, но других щитов у нее не было.
Не было и тогда, когда за Вороном шла, боясь спросить, за что. Не куда и зачем, и так ведь понятно, но что она такого сделала теперь? Не дралась, не пыталась бежать, не кричала, не спорила. Просто в норе своей сидела, стену гипнотизируя, кровь отдавала, а потом тихонечко кусочком хлеба закусывала, говорят же, что кушать надо хорошо при кровопотере, чтобы организм восстановился. Восстанавливался ли он в самом деле - вопрос вопросов, но в обморок не падала, не шаталась, уже хорошо. Сидела. Ждала. Черт его знает, чего ждала, но не этого.
Уставилась на него тогда в удивлении и даже как будто возмущении, хотя Ворону ее возмущенный вид - один смех. Даже ухмылку уловила. Маленький грозный воробей, ну зыркай на здоровье, только будь добра, продемонстрируй то же, что и тогда. Ты ведь выдала себя с потрохами, охранника мучая, значит, можешь еще раз. Давай, смоги.
Только Рут не могла. Смотрела на пленника, пряча сначала сожаление, а после и гадливость, когда Ворон ей живописал, чем этот человек отличился. Кажется, даже удовольствие получал, расписывая преступления. Не боялась связанного человека, но, кажется, боялась саму себя.
Возможно, проблема именно в этом. Рут знала, чего от нее хотят. И знала, что способна, коль уж кровь порченная, коль уж дважды показала это. Но ей было страшно выпустить это наружу. Самой себе доказать, что не человек, что дикий зверь, чужой болью питающийся. Встать на один уровень с палачами, что саму мучили, упасть до этого уровня. Не Ворона, нет, но обычных людей, что запросто пленникам иглы под ногти вгоняли, били их, прижигали и что там еще можно сделать с человеком, чтобы выл на одной ноте.
Она битый час слушала однажды, когда Ворон ее в соседней камере запер. То ли сам с заключенным развлекался потом, то ли приказ такой отдал, а Рут сидела и тряслась, пытаясь поначалу уши затыкать ладонями, а потом сдалась и в стену пялилась, надеясь только, что ее на то место не вздернут. Любого человека болью поломать можно, у каждого свой предел есть. А она... на самом деле, к боли непривычная. Не случалось в ее жизни боли до того, как в Красный дом угодила. Ну, ушиблась, может, ногу подвернула, но это такая малость в сравнении с тем, что здесь делать умеют. На двух сломанных ногах радостно зайчиком поскачешь, лишь бы не то, что палачи умеют.
Работай. Ленивый, пренебрежительный приказ. Все более пренебрежительный раз за разом, Рут прямо встречала взгляд мужчины, мелко сглатывая, не отступала, вот только и поделать ничего не могла. Работай... если б еще она знала, как. Ни страх, ни досада пути не открывали. Да она и не хотела. Она не хотела, ясно. Но от нее требовали, разочаровываясь, и в один из дней Рут вдруг поймала себя на том, что это разочарование на его лице ранит. Словно хотелось ей доказать, что может отплатить за добро, пусть и злом, пусть на другого направленным. И это поганая мысль. За кусок хлеба себя потерять, тварью сделаться. Но не в хлебе дело же. А в том, что если они в ее бесполезности убедятся, то все вернется. Холод, голод, издевательства. И снова останется одна лишь гордость. Насколько ее хватит еще?
- Я не могу, у меня не получается, - слова, что в нем раздражение вызывали. Жалкий лепет двоечника, что уроки не сделал, только уроки те не про арифметику и географию, а чужие мучения. Как пустоголовый попугай повторяла одно и то же, сама слыша, как жалко это звучит. - Не могу, правда, не могу я.
Она знала, что не должна их жалеть. Убийц, воров, предателей. Тех, кто оказался здесь по полному праву, заслужил эти стены и решетки, эти пытки. Не как она, просто родившись с этой кровью, невесть как унаследовав, не выбирая этого. Преступники знали, что делали. Хотели это делать, упиваясь безнаказанностью, пока не поймали, под белы рученьки в казематы не приволокли.
Знала и искала в себе ту злость, что в прошлый раз чужой болью обернулась. Тех огненных змеек, что к груди стекались, вот только пусто, совсем пусто. Не слышат ее змеи и не щадят.
Вот и теперь никак. Рут ежилась под взглядом этого Эзериана. Хотелось за спину Ворона спрятаться - она даже не знала, как его зовут. Ворон и Ворон, спросить опасалась, а при ней его по имени никто до сих пор не называл ни разу. Но спрятаться он не позволит. Скорее, за шкирку встряхнет и толкнет поближе к подопытному, потому что кем его считать еще? Мясо для опытов с одной маленькой полукровкой, что отчаянно хочет спасения, но не находит нигде.
Содрогнулась от описания прегрешений, и такое чувство, что ему все едино. Насиловал - или простофиль игрой в наперстки обирал. Мусор, не человек. И она не человек, вот в чем беда.
Смотрела на мужчину, отчаянно боясь представить, что его жертвы чувствовали. Потому что сама знала - что. И злилась. Злость и отвращение все существо затопили, но отвращения больше в разы, глаза эти липкие и жадные по всем ее косточкам шарят. Будто не связан он и избит, а в переулке ее встретил и примеривается сейчас. Безумец. Безумец, которому на место и время плевать, только губы облизывает.
Вот ему она хотела сделать больно. Пальцы переломать или клещами раскаленными срамные места вырвать, чтобы ни одну больше... ни одну больше он и не тронет уже, попался, и это охлаждало пыл и гнев. Ну что вам от меня нужно? Он ведь ваш уже, делайте, что угодно, мучайте, на дыбу поднимайте, зачем вам я?
У нее не было ответа. И не было умения, чтобы сделать то, что велят. Способность - злость и страх, такие злость и страх, что не вызвать в себе никак. Сколько ни старайся. А Ворон пялится и щурится, давай, мол, не для того на тебя яблоки переводил. Рут кулак крепко сжала, ногтями в кожу впиваясь, ища в себе силы ударить. Не силой, так хоть рукой, выплеснуть свое бессилие на беззащитном человеке. И это, кажется, точка преткновения. Пленные были беззащитны. Как от них отбиваться, если они и не могут ничего.
Только взглядом в него уткнуться, стараясь не встречаться глазами, куда-то в грудь его смотреть. Там, где гнилое сердце. А выше язык поганый. Она зажмурилась даже, ну пожалуйста, ну давай же. Он это заслужил, точно заслужил, ведет себя так, что сразу видно - не навет это, не донос, а правда на горячем поймали.
Кажется, уловила тонкий хвостик огненной змейки, потянулась за ним - но он испарился, насмешливо вильнув. Хрен тебе, а не дар, малышка. Вот и все, хрен тебе, хоть благородные леди так и не выражаются. Но Рут от охраны через дверь и хуже слышала, и уже даже не краснела, попривыкла.
- Я не могу, - глаза усталые на Ворона перевела, держась, чтобы плечами не поникнуть. Разочарован, да? Снова. Другого ждал. Ну дай ты мне хлыст или тавро раскаленное, может, лучше выйдет. Руки-то слушаются. - Я не знаю, как.
Жалкое, жалкое оправдание. Жалкая маленькая мышка с темной шерсткой. И это насильник чувствовал тоже, разражаясь снова смехом безумным, колким.
- Помочь тебе, красавица? Так ты подойди, я тебе так помогу, что спасибо скажешь, - смеется и губы окровавленные облизывает, погань такая.
Рут дернулась, как от удара, на шаг назад отходя, хотя в пыточной особо некуда, только к двери. Ей было страшно рядом с этим человеком. Фантазия слишком богатая, видать, еще и слова вороньи. Страх направить не удавалось никак, хотя нужно бы в кулак его собрать и дальше отпустить в цель.
- Не могу, - она на Ворона уставилась, устав уже от этого, а потому огрызнулась, впервые раздражению прорваться позволив. - Научили бы, если так надо, мне не говорил никто, как это делается.
Сказала и испугалась, не на этого человека браниться. Но не отступила, не извинилась, не сжалась, моля простить дуру за длинный язык. Да ну в самом-то деле, требуют, не объясняя, а она знать не знает, как зацепиться за это. Даже если хочет. В адрес Эзериана - правда хочет.
Слова эти - как хлыстом наотмашь. Не сложно, правда? А чего же сам не сделал? Чего от нее требовал, мучая, на глазах у ублюдка унижая, доставив ему удовольствие. Такие мрази беспомощностью чужой питаются, присасываются, как пиявки, и Рут этот хохот безумный долго еще слышать будет. Во сне, а то и наяву, потому что в каменном мешке всякое чудится, когда каждый звук гулко от стен отражается, возвращается десятикратно. Один на один с памятью и ужасом останется, и никто не спасет.
Никто бы спасти не сумел, хоть сам король. Порченным одна дорога, и можно в ногах валяться, горы золотые сулить. Таким, как Ворон, просто все равно. Работа, человеческий объект, расходный материал. И кукла для удовлетворения потребностей, ко всему прочему, он и не торопится даже, куда ему торопиться. И плевать ему, кажется, на чужие взгляды, надо - и на городской площади разложит, юбку на голову натянув, чтобы на слезы не смотреть. Чувство прекрасного не оскорблять, потому что ну что может быть прекрасного в зареванной девчонке с глазами опухшими?
Гордость где-то ниже плинтуса, ниже пола вытертого. Иногда ее просто недостаточно, и когда больно так сильно, как угодно умолять будешь. Пожалуйста. Что угодно, только прекратите, перестаньте, да хоть и на колени встану. А не нужно ему это. Взял что хотел. И как хотел.
Рут всхлипнула судорожно, когда мужчина держать ее перестал, покинул огнем горящее лоно. Вспышка боли обжигающая, но потом облегчение пришло. Немного, не до конца. Боль не девалась никуда, но острой быть перестала, ворочалась внутри, вгрызалась исподволь в тело. Объемнее становилась, проникая в мышцы, затопляя их слабостью. Такой, что просто рухнуть бы или комочком дрожащим в угол забиться, но она только приподнялась, на стол опираясь. Плечи еще сильнее поникли, ссутулилась спина, нет никаких сил ее прямо держать.
Руку... на Ворона тоже с ненавистью глянула, но протянула. Все равно заставит. Ей лишняя боль не нужна. Ей и этой хватало, но вот того чувства, будто льется с нее что-то, не было. И сознание покинуть ее не спешило, а ведь хотелось бы. Особенно в тот миг, когда снова под юбку полез, и Рут дернулась, решив, что повторить решил. Не наигрался, не насытился, мало страданий ее выпил. Но глянул и отстал, снова иглами своими забавляясь. Прокола она не ощутила даже, упрямо смотря, как кровь во флакон струится.
Мелькнула было мысль - выбить у него из рук, пусть прольет, ни капли не получит. Но у этого демарша смысла никакого нет, Ворон просто новую склянку притащит и иглу. Или иглу ту же, затупившуюся чуть. Чтобы грубее и травматичнее колола в назидание за глупость.
Когда вы там напьетесь уже... зачем-то же надо ему. Рут не спрашивала. Она вообще вопросов старалась не задавать, лишь коротко кивая в ответ. Да, нет. Не знаю. Не могу. И только этого гада умоляла, едино что тряпкой ему под ноги не стелилась. Все равно ведь не помогло.
Ненавижу. Ненависть колыхнулась внутри, но силы ей недоставало, чтобы наружу рвануться. Да и страшно на Ворона лезть. Про их способности одни слухи, никакой конкретики. Но что кишки ее на ножку вот этого самого стола в три ряда намотать сможет - это вообще без сомнений.
Она не хотела этих прикосновений. Могла бы - извернулась бы, на пол свалилась, но мужчина крепко держал. Так ребенок к груди прижимает игрушку - не дам. Попробуй отбери. Мое. И трепыхаться - только веселить его. Нет у игрушки воли, нет у куклы тела. Отобрали, изломали, испачкали. На него только со стороны смотреть теперь, морщась от омерзения, что обратно эту грязную шкурку надеть придется. Если б только Рут умела отстраняться, чтоб боли не чувствовать...
Рут затихла, изображая вещь. Не человека. Могла бы - и дышать бы перестала, вот только упрямое тело дышит, жить хочет, требует кислорода, воды, пищи. Жить. Несмотря ни на что, не считая потерь. Пусть с болью и унижением, но жить. От каждого шага вороньего муторная боль колыхается, искрами под кожей вспыхивает. Бесконечно долгие коридоры, темные и вонючие. Взгляды стражи вослед. Без особого удивления уже. Ворон себе куколку нашел, а что он с нею делает - это уже его погремушки. Хочет - на руках носит, хочет - в лоскуты режет, никто слова поперек не скажет.
Она так и осталась сидеть там, где посадили. И как посадили. Платье не задралось - и ладно. Здесь, на койке, поди насильничать удобнее даже, но мужчина отступил. К двери шагнул, но не уходил. Прощания ждал? Привык, что ли? И ведь сама беду накликала своим "до свидания". Вот и приходил. На свидание, чтоб его.
- Надеюсь, теперь Вы мной довольны, господин Ворон? - голос мертвый почти, только во взгляде тоска. Тоска и разочарование.
И почему, спрашивается? Не очаровывалась ведь, точно нет, ничего хорошего не ждала от него. Но благородным считала, что ли. Мучает, да, но где-то в границах собственной чести - иглами и инструментами, фразами резкими, но никак не болью. Не жгучей, саднящей болью, что между бедер поселилась снова, мелкими каплями крови, по коже размазанными. Не как в прошлый раз, когда едва не истекла ею, но даже умереть не сумела толком, глупая бесполезная Рут.
Может, пусть бы и боль причинял, но не такую. Пальцы выламывал, со спины ремни кожаные вырезал, железом раскаленным жег до костей самых. Но не это. Не это, ясно? Обида такая детская и горькая, но лицо застыло, глаза в одну точку смотрят, будто силятся там хоть один ответ найти. Не находят, конечно, безответны холодные камни, но на Ворона и вовсе невыносимо смотреть.
И одобрение его Рут не нужно. Пусть довольство свое знаете куда сунет... но так даже в мыслях ругаться не приучена. В покое бы оставил. Подохнуть потихоньку, а не рыдать, пока на части рвут, и ладно бы клыками острыми, так нет же. Мама говорила - такое только с законным мужем можно, девушка честь свою хранить должна. Особенно когда ничего другого не осталось больше. Имя да чистота. Но вот она, цена ей - медяк, а то и вовсе бесплатно, если так походя сорвали. И кто его знает, не будут ли и дальше. Потому что безнаказанность. Потому что власть полная, хоть ты обрыдайся.
Рут все еще в его сторону не поворачивалась, но едва заметная, злая улыбка губы тронула. На себя или на него злилась - не разобрать.
- Хоть бы трав каких дали, если бастардов не хотите, - дерзость неслыханная просто. Да ну какое ему дело, понесет ли она, наиграется и вышвырнет, ей все равно не выжить. Рано или поздно закончится вся девчонка. От потери крови умрет или сойдет с ума, себя потеряет.
Так зачем тебя волнует, малышка, чтоб без последствий? Слышала, как прислуга шепталась, девицы чуть старше нее. Не подружки ей, понятное дело. Гувернантки в доме как бы сами по себе. И что такие травки есть, и чтобы скинуть дитя, если просчиталась. Это омерзительно.
Но вся ее жизнь последние недели - одна сплошная мерзость.
[indent]Тишина накрыла их, густая, вязкая, будто чернила разлились по комнате, окутывая всё вокруг. Рут казалась крошечной, почти растворённой в этой темноте. И тут её тихий, но отрезающий, как лезвие, вопрос разорвал пространство:
[indent]— Вы довольны мной?
[indent]Эти слова прозвучали, словно хлесткая пощёчина. Внутри Кая что-то оборвалось. Он не мог разозлиться на неё. Не имел права. Она просто озвучила то, что висело в воздухе, готовое рухнуть на них обоих. И всё же от этих слов что-то необъяснимое вспыхнуло в нём, как сухая ветка, брошенная в костёр. Ярость разлилась горячей волной, угрожая захлестнуть.
[indent]Кулаки сжались сами собой, пальцы побелели от напряжения. Он не мог избавиться от мысли, что её дерзкий вопрос в равной степени ранил и злил. Она ведь не знала, как ему это далось. Не понимала, через какую грязь он шагнул, чтобы заставить её сделать то, на что она, похоже, была неспособна сама.
[indent]Доволен? Смешно. Разве можно быть довольным, когда чувствуешь себя на дне? Когда понимаешь, что в попытке пробудить силу в ней он потерял что-то внутри себя.
[indent]Нет, он не доволен. Ни ею, ни собой. И уж точно не тем, что теперь придётся повторять это снова.
[indent]Кай остался неподвижен. Её вопрос завис в воздухе, но ответа она так и не услышала. Он не повернул головы, даже не сделал попытки заговорить. Молчал, глядя в стену перед собой, будто пытаясь найти в её трещинах ответы на вопросы, которых в нём стало слишком много.
[indent]И снова тишина. Она давит, заполняя собой каждый угол комнаты, каждый изгиб их тел, каждую трещинку на стенах. Она длится так долго, что кажется вечностью, прежде чем Кай решается уйти. Его шаги звучат глухо, размеренно, словно в ритуале, пока он движется к двери. Но на полпути его догоняет голос — её просьба, произнесённая тихо, но уверенно.
[indent]Он останавливается, чуть склоняя голову в сторону, как хищник, заслышавший что-то странное. Прямая спина напрягается, он оборачивается, медленно, будто не верит, что это действительно она.
[indent]— Травы? Бастарды? — повторяет он, вскинув бровь. Голос его сух, но в нем слышится искреннее недоумение. Что ты вообще несёшь, девочка?
[indent]Он смотрит в ее сторону, но не на нее, не мигая, словно пытается разгадать головоломку. А потом смысл её слов наконец доходит до него. Губы Кая подрагивают, и он внезапно смеётся. Не зло, не с иронией, а легко, открыто, как человек, который неожиданно для себя понял какую-то невероятную шутку.
[indent]Смех разрывает плотную атмосферу комнаты, выбивая из неё всю напряжённость. Он смеётся так, что в какой-то момент даже касается ладонью своего лица, будто пытаясь успокоить себя. Он не сердится. И даже не думает злиться. Её дерзость, её просьба — всё это не ранит его. И вместе с тем он видит в этом возможность уколоть в ответ.
[indent]— Позволь тебе кое-что объяснить, милая, — голос Кая звучит ровно, но в нем угадывается тень усталости, будто он заранее знает, что ее реакция ничего не изменит. Он, кажется впервые впервые после случившегося, встречается с её взглядом.
[indent]Её глаза — огромные, полные замешательства и почти детского удивления. В них читается смесь эмоций, которые она, кажется, не в силах разобрать сама.
[indent]— Чтобы были бастарды, — продолжает он, как учитель, объясняющий элементарное. — Нужно, чтобы мужчина кончил.
[indent]Его слова режут воздух, холодные, словно лезвие, от которого нет укрытия. Он чуть наклоняет голову, наблюдая за её реакцией.
[indent]Она молчит, а её глаза на мгновение расширяются сильнее, отражая его слова, как зеркало.
[indent]— Ты себя видела? — добавляет он, теперь с оттенком жесткой насмешки. — Неужели ты и правда думаешь, что я полез бы на такую, как ты, ради удовольствия?
[indent]Он отступает назад, будто сделав шаг от её эмоций, презрительно усмехается:
[indent]— Не льсти себе. Это. Просто. Работа.
[indent]Кай чеканит каждое слово, словно хочет, чтобы они впитались в её сознание, оставили там след. Его взгляд становится тверже, глаза темнеют. Это его мантра, его способ держать себя в руках, его оправдание перед самим собой.
[indent]Он повторяет это снова и снова, как заклинание. Чтобы не чувствовать себя чудовищем. Чтобы убедить себя, что он всё ещё человек.
[indent]Кай отвернулся, глядя на грубо обтесанную дверь. Слова, которые он только что произнес, стучали в его голове эхом. Работа. Просто работа. Он повторил это про себя, словно цепляясь за единственную нить, которая удерживала его на краю бездны.
[indent]Рут вновь осталась за спиной. Словно выжженная изнутри, она сидела неподвижно. Её глаза больше не казались испуганными или даже удивленными. В них было что-то другое — холодная, почти болезненная пустота.
[indent]— Всё, что тебе нужно, — продолжил он спустя мгновение, не оборачиваясь. — Это понять одну простую вещь: мир не будет ждать, пока ты надумаешь. Пока ты сомневаешься, пока ты прячешься за своим "не могу", другие платят за твою слабость.
[indent]В его голосе звучало не злорадство, а жестокая правда, которой он теперь был вынужден жить. Он выдохнул и вновь повернулся к ней.
[indent]— Ты думаешь, я хочу это делать? Ты думаешь, мне нравится заставлять тебя таким образом? — его голос стал тише, но в нем зазвучал едва уловимый оттенок гнева. — Ты не оставляешь мне выбора. Если бы ты просто сделала то, что должна…
[indent]Он замолчал, не договорив. Эта мысль — то, что он перекладывает ответственность на неё, — резанула изнутри. В глубине души он знал, что это не совсем правда. Но признать это? Нет. Не сейчас.
[indent]— Знаешь, чем я отличаюсь от таких, как он? — Кай кивнул в сторону двери, за которой остался пленник. — У меня есть цель. Я делаю это не ради удовольствия, не ради себя. Всё, что я делаю, — это ради дела.
[indent]Его взгляд снова встретился с её. Она больше не пряталась, и в её глазах наконец вспыхнул огонёк — слабый, но настоящий. Это была не ярость, а что-то другое, глубже.
[indent]Кай отступил на шаг, давая ей пространство.
[indent]— Так что решай, — сказал он, махнув рукой, словно отпуская её. — Или ты начинаешь играть по правилам, или продолжай быть жертвой. Но тогда не жалуйся.
[indent]Он развернулся к двери, собираясь уйти. Но что-то в её молчании заставило его остановиться. Он не обернулся, просто замер на мгновение.
[indent]— У тебя есть сила, Рут, — его голос прозвучал мягче, чем он хотел. — Просто хватит бояться её.
От смеха сделалось в разы страшнее, чем от ледяного молчания, от равнодушно-колких слов. В этом смехе было что-то от безумия - крошечного, но темного. И тот, кто остался в холодной, провонявшей пыточной, смеялся тоже. Заливисто и клокочуще, пялясь на нее, на ее беспомощность, ее позор. И теперь Ворон тоже заливается, и у Рут сжалось все внутри. Неужели это заразно? Неужели он на самом деле не ледяная тварь, а животное, что талантливо прячется под маской деловитости?
Она сглотнула, крепче обнимая колени. Ненадежная защита, вообще не защита, и спина горбится, даже сквозь ткань видно, как проступают крупными бусинами позвонки - можно пальцами пересчитать, выставлять в анатомическом театре. Или ломать, самозабвенно крушить по одному. Делать что угодно, ей все равно нечего противопоставить, только пытаться не скулить. Но вот сегодня не получилось. И кожу на щеках стягивает от соли, которая осталась после высохших уже слез. И никогда не получится, наверное, потому что невозможно, невозможно терпеть эту боль, которая грозит разорвать на части. Боль и плоть, каменную, безжалостную плоть.
Рут не поняла сначала даже этого слова. А потом вспыхнула румянцем стыда, через несколько мгновений, несколько фраз превратившимся в злость. Отголоски ее, потому что на настоящую, дикую злость сил ей не хватит уже. Кончились, в чужие крики обратились.
Нужно, чтобы мужчина... что же, утешай себя этой мыслью. Что тебя нагнули и поимели исключительно в рамках служебных обязанностей, какая все-таки у Воронов занимательная работа. Что тебя не хотели и просто терпели, не получая от этого совершенно никакого удовольствия. Механически ломились внутрь тела, мучая, чтобы после отряхнуться и сделать отметку в календарике обязательных дел. Или секретарю сказать, чтобы записал.
От этого сделалось еще гаже. Такое лицемерие. Вожделение она еще могла бы понять. Глупое, неуместное, животное - а когда оно вообще уместно? Первобытные инстинкты, которые не считаются с доводами разума, с жалобными криками и просьбами, с наличием зрителей.
Нет, он просто сделал это специально. Вынуждая ее... работай, так он сказал. А взамен за свои старания получишь кусок хлеба побольше и одеяло. Или что тут еще могут от щедрот душевных отжалеть.
- Хорошая работа, - сквозь зубы процедила, выпрямляясь. Спина должна быть прямой! Всегда прямой, даже если хребет в нескольких местах перебит. Терпи и старайся. Не позорь себя, не позорь свою семью. Может, и хорошо, что не дожили они, не узнали... - Все оправдать можно.
Рут не знала, зачем говорит это. Зачем нарывается, провоцируя большого сильного хищника, но горечь обиды, злость поражения жгла губы. Больно было не только физически. Физическая боль пройдет быстро, это она уже поняла. Порченная кровь, видать, хранит слабое тельце, не дает ему загнуться. Порченная кровь диктует свои условия. Делает из нее чудовище. Маленькое, встрепанное, совершенно несчастное чудовище, которое только и может, что не отводить глаза, хотя отчаянно хочется спрятать лицо в коленях, в комочек сжаться, чтобы не обрушился на нее чужой гнев.
Он ведь скор на расправу, кажется. У него есть для этого все полномочия. Рут всего лишь заключенная, и если даже милостыню бросил, легко отнимет.
И нет такой цели, что оправдывала бы насилие. Тебе просто нравится это, Ворон. Нравится, когда кричат. Когда подчиняются.
Ублюдок.
Рут глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Ей нельзя на него злиться. Нельзя даже заподозрить дать, будто ударить хочет. Это страшно. Страшно, что будет после, что с нею сделают, хотя и говорят, будто им все нипочем, ни один полукровка гончим из Красного дома вреда причинить не может. И она сама не сможет тоже. Потому что станет хуже и больнее, на части порежут, на дыбе вздернут, заставляя рыдать, умолять, просить прощения. За все грехи человечества, сколько бы их ни было.
Она глаза отвела снова, в стену уставившись. В этой стене, неизменной, привычной, было что-то от спокойствия. Стабильность - на годы вперед или считанные дни. Как того пожелают палачи.
Правила... ей никто этих правил не объяснял. Ее просто притащили сюда и кинули в каменный мешок, поставив клеймо, которого нет на коже, но всем нутром чует. Тварь, недочеловек, скверна. Рут ничего не сделала даже, а ей уже вынесли приговор, вот только в исполнение приводят медленно и мучительно.
Она не вступала в игру, но вдруг обнаружила себя пешкой на шахматном поле. Необъятном поле, где не видать краев, не видать других фигур, только черно-белые клетки, под которыми трясина. Ты все равно утонешь, Хайгроув, так есть ли смысл трепыхаться - или проще сразу крылышки сложить и камнем вниз рухнуть?
Это лучше, чем под темным взглядом палача с места сдвинуться не мочь, так и сидеть на краешке кровати, нервными пальцами юбку ниже натягивая, скрывая ступни, которые замерзли давно. Еще в пыточной камере застыли, а вспышка ярости последнее тепло из тела выпила, оставляя только усталость. Обреченность, что так будет всегда. Ворон сам об этом говорит. Я не хочу тебя, девочка, но буду трахать, ведь ты жертва. Моя жертва. И не имеет никакого значения, что ее против других заключенных использовать желают, играть на одной стороне с надсмотрщиками. Потому что не на одной они стороне, просто швырнули ее в эту грязь, забавляясь. Зачем это еще нужно-то? Ручки свои не пачкать.
Не надо, пожалуйста... за что, вот просто за что?
- Ну так не заставляйте, - пальцы ниточку теребят, что из шва выбилась. Подрезать бы да подшить, только кто ей острые предметы дозволит. - А если я не хочу эту силу? Я не просила этого, - едва различимый звон в голосе. Слезы, которые глубоко внутри. Глаза сухие совершенно, болезненные - так при лихорадке бывает, тонкие сосуды в белках полопались, пока рыдала и корчилась. Жуткое, жалкое зрелище, то ли монетку в подол кинуть, то ли пнуть, чтобы под ногами не путалось отребье. - Я не хочу ее, забирайте. Думаете, сама выбрала такой родиться? Сама хотела больно делать? Просто жила, пока не... пока не трогали, - сложно выговорить прямо. Не выговорит никогда. Словами подавится, стыдом захлебнется. Просто жила, пока под юбку не полезли. Просто сидела тут тихонько, пока насиловать не стали.
Неужели забрать это нельзя, из тела вытравить? Кровь ведь сливают зачем-то, значит, в крови та сила. Разве нельзя ничего поделать, нет никакого лечения? Рут бы все отдала, чтобы исцелиться.
Вот только нет у нее ничего.
[indent]— Не нужна? — Кай хмыкнул, и в этом хмыканье слышалась то ли насмешка, то ли раздражение, будто он и сам не мог поверить в её наивность. — А жизнь твоя нужна? Не отвечай. Вижу, что нужна, иначе бы давно сдохла и бороться перестала.
[indent]Внутри него вспыхнуло странное, почти обжигающее чувство — смесь раздражения и злости. Раздражение на неё. Её упрямство, её непонимание, её неспособность осознать очевидное. Неужели она действительно верила, что её держат здесь просто ради удовольствия издеваться? Что ради этого тратят на неё время, ресурсы, что заставляют кого-то вроде него тратить на неё свои нервы?
[indent]Кай тяжело выдохнул, словно пытаясь выкинуть все эти мысли из головы, и сделал резкий шаг в её сторону. Один, другой — пока не оказался настолько близко, что мог видеть, как напряглась кожа на её шее, как трепещет тоненькая венка, выдавшая бешеный ритм её сердца. Оно стучало, как маленький барабан, глухо и отчаянно, как у птички, пойманной в капкан, но всё равно живой.
[indent]Пальцы сомкнулись вокруг её тонкой шеи, обхватив её с пугающей уверенностью. Сила в них чувствовалась, но давление пока было лёгким, почти нежным, как предупреждение. Он даже не пытался перекрыть ей доступ к воздуху, просто напоминал, насколько хрупка её жизнь.
[indent]— Забрать твою силу можно только вместе с твоей жизнью, — произнёс он тихо, почти ласково, но в его голосе скрывался холод, от которого пробирала дрожь. — Что скажешь? Всё ещё хочешь, чтобы я забрал её?
[indent]Он чуть наклонился вперёд, глядя прямо в её глаза. В них мелькнуло что-то: то ли страх, то ли отчаяние, то ли злость. Он не мог понять, что именно, но это его не остановило. Его хватка чуть усилилась, но всё ещё оставалась далёкой от реальной угрозы. Это было скорее как игра, в которой он давал ей понять, насколько близка она к краю пропасти.
[indent]— Это было бы просто, правда? Одним движением, и всё закончится. Ни тебе, ни мне не придётся больше разыгрывать этот фарс, — его пальцы чуть сжались, словно подчёркивая его слова. — Но ты же не хочешь этого. Ты цепляешься за свою жизнь, как утопающий за соломинку.
[indent]Он выдохнул, горячий воздух обжёг её кожу.
[indent]— Так что, милая, скажи мне: ты хочешь жить или умереть? Потому что если ты выбираешь смерть, я могу это устроить. Прямо сейчас.
[indent]Её губы дрогнули, а в её взгляде мелькали тысячи эмоций одновременно и он приковывал его к себе.
[indent]Кай на мгновение задумался, всматриваясь в её лицо. Он понимал, что в этих словах было что-то, что отравляло не только её, но и его самого. Однако он не мог остановиться.
[indent]Едва уловимым движением он потянулся к поясу, привычно ища нож. Пальцы наткнулись на пустоту, и осознание нахлынуло волной: нож остался в Эзериане. Злость короткой вспышкой пронзила его, но быстро растворилась, уступив хладнокровию. Жаль, конечно, но это не помеха. Если понадобится, он и руками сможет довести дело до конца.
[indent]Пальцы чуть сильнее сжались на её шее, и он ощутил, как под подушечками пульсирует её жизнь — такая настойчивая, такая упрямая. Ещё одно усилие, чуть сильнее сжать, и можно было бы почувствовать, как ломается хрупкая основа её существования. А если слегка повернуть её голову, то слабо различимый хруст позвонков поставил бы финальную точку. Всё могло закончиться в одно короткое мгновение.
[indent]Он замер, изучая её лицо. Страх, паника, злость — всё это переплеталось в её глазах, которые смотрели на него так, будто пытались понять, решится ли он на это.
[indent]Кай сам не знал ответа. Эта мысль тяготила, но и притягивала одновременно. У него была власть, абсолютная власть над её жизнью, и он ненавидел это. Ненавидел её за то, что она поставила его в такое положение.
[indent]— Маленькая хрупкая полукровка, — пробормотал он, сам не замечая, как губы изогнулись в кривой усмешке. — Ты ведь даже сейчас всё равно будешь бороться, да?
[indent]Он чуть ослабил хватку, но не убрал руку. Где-то внутри него разгоралось чувство, которое он не мог назвать. Было ли это презрение? Восхищение? Или просто отчаяние?
[indent]— Скажи мне, Рут, — произнёс он холодно, словно играя с ней. — Что мне сделать, чтобы ты наконец перестала сопротивляться? Чтобы ты просто... подчинилась?
[indent]Тишина снова накрыла их, гнетущая и обволакивающая, как тяжёлое покрывало. А потом он отпустил её, резко, как будто обжёгся. Его рука замерла в воздухе на секунду, прежде чем он отступил на шаг, разрывая ту невидимую связь, которая их держала.
[indent]— Ты упертая. Это раздражает, — бросил он, но голос его звучал тише, чем раньше.
[indent]Казалось, воздух в комнате стал гуще, тяжелее, и каждый вдох отдавался в груди странной болью. Это раздражало. Всё раздражало. Она, её взгляды, её нелепая фигура, её голос, который звучал в его голове, даже когда она молчала.
[indent]Он закрыл глаза, на секунду пытаясь сосредоточиться. Всё, что ему нужно, — это выйти, закрыть за собой дверь и забыть о ней хотя бы до следующего раза. Но почему-то ноги не слушались.
[indent]Кай всё ещё чувствовал её взгляд на себе. Казалось, он впился в него, горячий, колючий, полный немого упрёка. Это злило. Не потому, что ей хватило смелости смотреть так, словно она победила. А потому, что он сам не мог избавиться от мысли, что, возможно, она права.
[indent]Она сидела там будучи жертвой, заключенной, но что-то в её позе говорило об обратном. Эта неуклюжая, несуразная девчонка. Казалось бы, её легко сломать. Он видел людей куда сильнее неё, которые падали на колени после первого же удара. А она всё стояла. Упрямо, нагло.
[indent]Это злило.
[indent]Он развернулся и сделал шаг к двери, но замер, рука зависла в воздухе. Странное ощущение, которое всё это время пряталось на краю сознания, теперь окончательно вылезло наружу. Тяжесть в груди, будто кто-то крепко обхватил его сердце и медленно сжимает. Что это было? Сожаление? Нет, он не чувствовал его никогда. Он давно отбросил эту слабость, как ненужную вещь, выкинул и забыл.
[indent]Кай развернулся. Неспешно, размеренно, будто это движение не стоило ему усилий. Глаза снова нашли её — поникшую, но не сломленную, такую же несуразную, как всегда. И вдруг в нём поднялась волна раздражения, но уже другая. Не на неё, а на самого себя.
[indent]Какого чёрта ты разглядываешь её, как идиот? Просто уйди уже, — мысленно обругал он себя. Это всё усталость. Это всё давление, которое копилось днями. Её сломить сложнее, чем он думал. Она выматывала его. Была как заноза в плоти, которую не получается вытащить.
[indent]Её тихий выдох сорвался с губ, и Кай заметил, как вздрогнули её плечи. Дыхание неровное, но не слёзное. Она не плакала. Это его тоже бесило. Слёзы он мог понять, мог презирать за них, но как минимум знал, как на них реагировать. А с ней…
[indent]Он склонил голову чуть набок, продолжая рассматривать её, и невольно нахмурился.
[indent]— Хочешь знать, почему ты до сих пор жива? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. Его голос прозвучал чуть тише, чем он планировал. Почти спокойно. — Потому что ты слишком упрямая, чтобы сдохнуть. И слишком жалкая, чтобы это стало для меня интересным.
[indent]Слова прозвучали, как хлёсткий удар, но в глубине души он знал, что врёт. Она была не жалкой. Наоборот. Её упрямство раздражало его именно потому, что оно не позволяло ему чувствовать себя сильнее.
[indent]Кай не отвёл глаз, даже когда почувствовал, как в животе разливается странное тепло. Это не было желанием. Он не хотел её. Скорее… что-то другое. Что-то, что он не мог пока назвать. Очень похожее на то, что он хотел ее сломать...
[indent]Его пальцы дёрнулись, будто он снова захотел протянуть к ней руку, но Кай сжал кулак и сделал шаг назад.
[indent]А потом он развернулся и наконец вышел, громко хлопнув дверью, чтобы подавить странное чувство, разрастающееся где-то глубоко внутри.
Рут сама не знала, зачем вообще говорит с Вороном. Продолжает пытаться наладить диалог, как будто ему вообще есть дело до пленницы. Ему же плевать на нее, просто работа. Так ты сказал? Все это для них просто работа - мучить, насиловать, пытать. Выпускать наружу все звериное, что может быть в человеке, выпускать с удовольствием, с разрешения, по приказу. Как угодно. Брать и ломать, ничего не давая взамен, кроме страдания и унижения. И страха.
Вот только за сегодня она, кажется, уже устала бояться. Изошла на крик и слезы, а после них осталась пустота. Холодная пустота, где завывает ветер, тянет гнилью. И саднящая боль между бедер, которая уже не кажется такой сильной, притихла, затаилась. Может, до тех пор, пока Рут не начнет двигаться, не попытается встать, да вот хотя бы до ведра в углу, с которым тоже уже смирилась. Не на пол, как свинья - и на том спасибо. Ко всему прочему привыкаешь.
И когда Ворон рядом оказался, навис над нею, не дернулась даже, голову задрала, хотя в глаза, на лицо смотреть отказывалась. В серое пространство над его плечом, словно там был скрыт смысл бытия. Ответ, почему с ней все это происходит. Но ответа нет. И не будет.
Только ледяная злость человека, которому она никогда не делала зла, слова дурного не сказала, знать его не знала до того, как в камеру к ней вошел впервые. Отстраненный, вежливый почти, но натура сегодня на поверхность вышла, что бы он там ни выплевывал презрительно про... ну, мужское.
Ей раньше говорили, что это только по любви возможно. Любви и уважению между супругами, а не в сыром каземате - на грубо сколоченных нарах ли, на склизком столе с наскоро стащенной на голову юбкой. Выходит, и нет никакой любви, похоть только.
Рут от руки его не отдернулась - выше подбородок задрала. Помешать все равно не сумеет, отбиться, спастись, коли захочет, а унижаться еще сильнее, скулить и закрываться смысла нет. Не дождешься, Ворон, даже если считаешь, что все по-твоему будет. Не все отнять можешь, в душу тебе не залезть. А слезы там или ругань грязная - не твое уж дело.
Скривилась чуть, когда сжал слишком сильно, но еще упрямее губы поджала. Вопросы риторические у него. И что бы в ответ ни сказала, все глупо прозвучит. Как оправдание или просьба, а ничего Рут у него просить не станет. И не возьмет ничего больше, дорого как-то хлеб да яблоки обходятся. Не совсем еще опустилась, из ума выжила, чтоб трепать себя за еду дозволять. Сколько бы там гордости ни осталось внутри, а вся ее.
- Потому что если ты выбираешь смерть, я могу это устроить. Прямо сейчас.
- Всё? - вызова в голосе нет, только усталость. Старческая, надломленная усталость, что каждую клеточку тела опутывает помаленьку. - Наигрались уже?
Не собиралась она Ворона оскорблять. Он и сам себя распалять умеет отлично, слова потоком льются, уши-то благодарные нашел. Никуда не денутся, с места не сдвинутся, дальше каменного мешка не убегут. Можно любые говорить, хоть угрозы, хоть низости, на что там он еще способен.
От дыхания его такого близкого - мурашки. Неприятные, колкие. Ничего хорошего ей близость мужчин не подарила еще. Что наниматель, что стражник, что палач - все едино. Лица разные, а душа черная как будто на всех одна, под копирку.
Слезы внутри копятся, но Рут их крепко держит. Нельзя при этом плакать, а то решит, что победил. А не победил ты, Ворон, просто сорвался.
Кто знает, может, она бы и сумела с силой это проклятой справиться, но только не учил никто. Добр не был, только пытали, запугивали, требовали. Грязная сила, не от богов уж точно, но ведь с каждым можно по-хорошему договориться. Кроме, пожалуй, людей вроде Эзериана, так они и не люди уже. Твари прогнившие, жуткие, опасные.
Нет, она не хотела. Справляться не хотела, знать об этом хоть что-то. Хотела только в крохотную комнату в мансарде, где вмещается кровать, письменный столик да шкаф. Откуда рассвет видно раньше, чем остальным в доме, а когда рассвет, вставать пора, девочек будить, заплетать им затейливые косы. Но даже себе не может сейчас, нет у нее ни гребня, ни лент, одни лишь тряпки невесть с чьего плеча, не с детского ли? Если они тут и детей истязают, просто за то, кем родились, то как их земля еще держит?
И вопрос этот безмолвный - как ты можешь таким быть, как тебя земля носит - на лице четко отображается.
Ведь выходит из Красного дома - и к себе домой идет. В лавки ли торговые, в таверну, театр, куда угодно, где вокруг обычная, нормальная жизнь, где даже могут и не знать, где ты работаешь, брать из твоих рук кровавые деньги, улыбаться приветствиям из лживого черного рта.
Рут покачнулась, когда отпустил резко, ладонью в кровать уперлась, чтобы не упасть. Выпрямилась еще сильнее, хребет - как струна натянутая, одним щелчком перешибить можно. Одними губами в спину произнесла "не буду я тебе подчиняться" - вслух не стала. Не решилась. Взбесится еще, и никто его не остановит. Никому и не нужно его останавливать, они здесь в своем праве. Могут за ушком почесать, сладкий кусок кинуть - а могут сапогами да кулаками забить до смерти. Ничего им за то не будет. Мир, внешний мир, который из камеры не видно, лишь слышно немножечко, уже и думать забыл, кто такая Рут Хайгроув. Была - и исчезла, лучше не вспоминать, а то еще осудят, что с порченной якшались.
А потом взгляд его поймала. Не хотела, но раз уж встретила, то и свой отводить не будет. Едва ли он поймет, что она сказать хочет, Ворон слов-то не слушает, и на слезы ему наплевать, так что ему до этого маленького комочка плоти, что человеком лишь в своей голове зовется. Человеком, человеком, не проклятой, не полукровкой, я обычный человек.
Рут нужно в это верить. Верить отчаянно, не отступать. Иначе и правда сломают, подчинят, как животное, ошейник шипастый нацепят, тугой своркой горло передавят. Туже, чем ладонью мужской, и это прикосновение она как будто до сих пор чувствует. Обжигающее, страшное.
- До свидания, господин Ворон, - очень тихо, но очень церемонно в спину бескрылую.
Вежливость - все, что она может противопоставить его вспышке.
Да, она слишком упряма. И очень хочет жить. Даже так, в грязи, и сама грязная до самых костей, пропитанная порченной кровью, опороченная насилием. Но инстинкт выживания все равно требует - дыши. Не поддавайся им, все еще можно исправить.
Только Рут понятия не имеет, как.
Вы здесь » Materia Prima » БЕЗВРЕМЕНЬЕ » Завершенные » [05.11.527] Still coming back for more